Понедельник, 5 декабря 2016
Сделать стартовой


Ирон Мэйден. Проблема осетинского языка

Ирон Мэйден. Проблема осетинского языка



ПРАГА---Осетины, бесспорно, гордятся своим древним происхождением, но вот с осетинским языком все почему-то сложнее. Его вроде как уважают, но при этом он обслуживает фольклор и на деле, в живом общении «дубенеет» и не развивается. Попытки перевести термины современных реалий на осетинский вызывают смех, в лучшем случае – пассивное одобрение. На осетинском говорят около полумиллиона человек. Как и многие другие малые кавказские языки, осетинский был признан ЮНЕСКО исчезающим языком, и осетины как будто с этим согласились, негласно признав, что «дальше Эльхотово он и не пригодится». К примеру, словарь ираниста Василия Абаева, посвященный скифо-сарматским наречиям, продается в обеих Осетиях очень скупо, мало и задорого. Да и нужен ли? О том, в каком состоянии сегодня находится осетинский язык, мы поговорили с популярным блогером Аланом Парастаевым.

Катерина Прокофьева: Попробуйте как-нибудь представить осетинский язык, донести его своеобычность.

Алан Парастаев: Элемент религиозности в осетинском языке крайне высок, особенно сейчас, потому что осетины молятся, воздают хвалу Богу за столом. У нас есть традиция, когда мы молимся, – это фактически каждое застолье, тем более если оно еще и посвящено какому-то религиозному празднику. Тосты на самом деле – это такие маленькие молитвы, особенно первый, второй, третий и последний, поэтому очень много религиозных элементов. Несвойственно особо использовать ругательства в осетинском языке. Фразеологические обороты, связанные с непотребностями, не очень широко представлены. Если человек даже не использует язык в повседневной жизни, он, бывая за столом, вынужден знать какие-то сакральные фразы и небольшие псалмы, которые произносятся в ходе застолья.


Катерина Прокофьева: То есть, если ругаются, то на русском?..

Алан Парастаев: Да, если ругаются, то калькируют с русского. Осетинские ругательства очень примитивные. Если говорить о гибкости, осетинский язык очень синонимичен, и одно слово можно использовать в разных контекстах. В осетинском языке очень часто играют словами, и я удивляюсь, почему это не используют. У нас очень мало изданий, которые бы этот элемент использовали для популяризации осетинского языка. Он веселый язык.

Катерина Прокофьева: То есть удобный для каламбуров...

Алан Парастаев: Вы подобрали очень хорошее слово. Там столько каламбуров на каждом шагу. Очень легко общаться по-осетински со своими друзьями, подкалывать их, потому что всегда можно обыграть какое-нибудь слово. Он живой. Мне кажется, что, несмотря на то, что мы на самом деле являемся древним народом, язык у нас до сих пор еще в стадии развития. Это развитие и придает ему некую гибкость. Самое распространенное явление сегодня в осетинском языке – это использование одного слова во многих, если не в десятках разных значений. Причем часто это бывает русское слово. В начале 90-х таким словом было «движение», и это «движение» заменяло-убивало очень много осетинских слов. То есть язык беднеет оттого, что его никто не делает богаче. Люди, которые занимаются языком (те же писатели), не внедряют ту работу, которую они проделывают, она не популяризируются, и язык беднеет. Вместо слов: «я пошел», «пришел», «сделал», «пробил что-то», «добился», было такое слово «кодтон». Я двинул какое-то свое дело, двинул свою тему, кстати, «тема» тоже слово, которое заменяло все. Это такое типичное для сегодняшнего языка, даже в какой-то мере трагичное.

Катерина Прокофьева: Русское слово?

Алан Парастаев: Это чаще всего русское слово. Очень редко осетинское, но чаще всего русское, которое из сленгового русского приходит в осетинский, прилипает и заменяет очень много слов. Вот последнее, что я наблюдал, это было слово «тема». Почему-то оно обрело колоссальную популярность в осетинском языке, и его опять-таки использовали во всех возможных и невозможных глаголах. Удивительно, почему такое происходит.

Катерина Прокофьева: А в осетинском языке нет обозначения таких понятий, или просто удобнее брать русское слово и пользоваться им?

Алан Парастаев: Это, можно сказать, леность языка, которая сегодня убивает наш осетинский язык. Не заглядывать в словарь, не запоминать новых слов, а просто взять какое-то русское слово, которое, наверное, более гибкое, чем какое-то осетинское. Говоря по-осетински, у него есть значение, которое очень трудно употреблять в каком-то другом контексте, а слово «тема»... можно только его и использовать и говорить: «есть тема», «эту тему я пробил». В общем, труднообъяснимо, но мне непонятно, как искоренить из языка такое явление. Есть еще один момент в осетинском языке. Я вам расскажу о новом словообразовании. Лень принимать новые слова, мы лучше возьмем из русского языка или будем использовать зарубежные термины. Я приведу пример. В первое время, когда в Грузии появилась первая миссия ООН, они их так и называли ООН, UN, а потом, услышав по телевидению, они стали использовать слово «гаэро». Что за «гаэро»? Оказывается, они просто перевели аббревиатуру ООН на грузинский. В осетинском языке такое очень трудно представить. В газете, официальных документах, может быть, будут использовать, но люди – нет. Вот слово «хæдтæхæг» (самолет) вызывало всегда усмешку. Может быть, это опять-таки оттого, что в нас заложены какая-то самокритичность и юмор, и мы сами начинаем смеяться над своими же словами. Это очень плохая тенденция, которая тоже обедняет наш язык.

Мы не переводим слова, даже не начинаем использовать те слова, которые у нас уже были, и лучше возьмем их из русского или английского языка. Это, мне кажется, не совсем правильно. Нужно, чтобы язык обогащался, какие-то научные термины, конечно, не надо переводить, но такие бытовые слова, как «самолет», «больница»... С моим отцом произошел такой случай. Он был хирургом, и когда его друг спросил: «куда ты едешь?», мой отец ответил: «рынчындон ма». «Рынчындон» – это больница, но окончание «дон» созвучно слову «вода» и, соответственно (Чимаз-дон – есть такая речка), его друг повез моего отца куда-то в Джаву, в горы. Он думал, что есть такая река Рынчын-дон, то есть «больная река» (если буквально перевести), и он туда едет рыбачить. На самом деле отец ехал к больному, вовремя его остановил: «Куда ты меня везешь?» Я же говорю, заимствование слов у нас, конечно, с одной стороны, обогащает, а с другой стороны – не совсем полезно.

Катерина Прокофьева: То есть этот язык надо растормошить, чтобы можно было им пользоваться...

Алан Парастаев: Да, надо как-то растормошить. С другой стороны, он сейчас растормошен, во всяком случае, в Северной Осетии. Я стал реже бывать в Северной Осетии, и поэтому мне, как ни странно, стало легче наблюдать за тем, что здесь происходит. Может, тут это и не замечают, но я вижу, что молодые люди начали говорить по-осетински. Я связываю это с теми же процессами в других регионах Кавказа, с активизацией самоопределения, своей самобытности. Осетины, мне кажется, захотели отличаться, подчеркивать свою национальность. Раньше этого не было. Сейчас я вижу, что они не стесняются говорить по-осетински. Раньше, особенно в Северной Осетии, этого часто стеснялись, а сейчас, наоборот, я вижу, что городские ребята даже иногда подчеркнуто говорят по-осетински.

Катерина Прокофьева: Вы сказали, что это вы замечаете в последнее время. Последнее время – это сколько?

Алан Парастаев: Я бы сказал, что этот процесс шел волнообразно. В начале 90-х тоже - это было связано с беженцами, которые приехали из Грузии и в подавляющих случаях лучше знали осетинский язык, чем местные люди, хотя проживали не на территории, которая называлась Южная или Северная Осетия, а жили в Грузии. Тогда тоже этот процесс дал некий толчок популяризации и более широкому использованию осетинского языка. Потом как-то все заглохло, а сейчас, может быть, это связано с войной 2008 года, я бы сказал, пять лет точно я наблюдаю этот процесс. Активизация есть, но язык не становится от этого богаче. Это обыденные, бытовые фразы, а обсуждать литературу или фильм молодым людям уже трудно.

Катерина Прокофьева: Я вижу, что осетины очень трепетно относятся к своей истории и все это мифологизируется, соблюдаются каноны, фольклор, и такой трепет касается также языка. Есть опять же переводы на осетинский язык Пушкина, Лермонтова, Шекспира, недавно были переведены сонеты Микеланджело... Но кто их читает, кроме как отдельные специалисты в академических кругах? Меня интересует живая речь, которая используется в каждодневной жизни. Вот вы сказали, что она бытовая, то есть она таки используется, но словарь очень ограничен, да?

Алан Парастаев: Да, словарный запас очень ограниченный. Например, в Южной Осетии, в которой мы кичимся тем, что у нас на улицах говорят по-осетински. Приведу пример, когда моя мама, коренная цхинвалская женщина, на площади говорила по-русски, к ней подошел милиционер и спросил: «Кто вы, откуда?» То есть то, что она говорила по-русски, вызвало подозрения. Но дело не в этом, а в том, что осетинский язык на самом деле очень беден в использовании сейчас. В Южной Осетии есть люди, которые не знают нормально ни одного языка – особенно если человек вырос в сельской местности. Старшее поколение читало газеты, но сейчас этого нет. Сейчас есть интернет, и люди не знают языка. Они знают бытовой, а рассказать что-то серьезное они не могут, они начинают использовать русские слова, термины, обороты. В итоге получается что-то среднее: слышен осетино-русский язык, который сейчас используют. Надо его как-то назвать.

Катерина Прокофьева: И что, даже название этому миксу нет? Вроде как "суржик" (украинско-русский) или "трасянка" (белорусско-русский)...

Алан Парастаев: Нет, нет названия. Они это называют «мах иронау журам» – «мы говорим по-осетински», а на самом деле это не осетинский. В этом плане ситуация в Северной Осетии лучше. Молодое поколение изучало осетинский язык в школе, и молодая девушка, которая, в принципе, не говорит по-осетински, может мне подсказать какое-то слово. Там примерно 60-70% ведут разговоры на осетинском языке. Динамика в Северной Осетии сейчас радует. В Южной Осетии нет динамики развития – там используют то, что есть. Там некое «болотце» осетинского языка, который везде используют на одном уровне. А развитие осетинского языка, группы энтузиастов, популяризация в Северной Осетии, конечно, больше. Люди там не просто за столом, за распитием спиртных напитков вспоминают, что они аланы, скифы и свою культуру, но на площади поют осетинские песни под традиционный аккомпанемент. В Южной Осетии такого нет. Эта традиция танцевать на площадях сейчас приходит из севера на юг, и у нас тоже начинается.

Катерина Прокофьева: Алан, а есть ли конфликты между севером и югом?

Алан Парастаев: То, что я вам сейчас скажу, мне кажется, одна из проблем. Когда мы, имея такую патовую ситуацию с языком, еще ведем дискуссию на довольно высоком уровне, в прессе, как правильно говорить, почему северяне нас обвиняют в том, что мы что-то делаем не так. Разницы в языке нет. Там это даже не диалект, а просто говор – северо- и югоосетинский. Но все равно идут такие дебаты. Наверное, мы любим конфликтовать, доказывать свою правоту – так можно говорить или нет, так можно петь или нет. Кто спрашивал «Битлз», почему они поют с ливерпульским акцентом? У нас в свое время даже не допускались песни югоосетинских авторов, исполнителей, потому что это "неформат", не совсем правильно они произносят и не в том месте «ш», не в том месте «с». Мне кажется, что надо ввести какой-нибудь запрет на всякие подобные дискуссии, а просто добиться того, чтобы народ заговорил – на каком бы то ни было.

Катерина Прокофьева: Существуют ли программы поддержки осетинского языка на государственном уровне? Это же прописано, между прочим, в Договоре о союзничестве и интеграции Южной Осетии с Россией... То есть никто не против – пожалуйста, сохраняйте свое культурное наследие...

Алан Парастаев: Я вам не могу на это ответить, потому что об этом не говорилось. Я на 90% уверен, что это в нем заложено. Никто не поднимал об этом вопрос. Этот договор обсуждали, обсасывали со всех сторон, были ужасные скандалы, но никто не задался вопросом: «А как там обстоят дела с языком? Может, там вообще есть какой-нибудь пункт, который нас не устраивает». Никто не поинтересовался, в том числе и я, который выдает себя за патриота. Это тоже, наверное, не совсем серьезное отношение к своему языку.

Катерина Прокофьева: Наверное, просто потому, что лень, нет энтузиастов? У меня есть информация о том, что по просьбе осетинской диаспоры в Венгрии венгерский поэт Арон Гаал создал гимн Аланов и теперь собирает его переводы на разные языки, чтобы издать книгу. Есть и русский подстрочный перевод, сербский, македонский... Мне показалось странным, почему венгерский поэт создает Гимн Аланов.

Алан Парастаев: Очень хорошо, что мы находим связи с венграми, но есть более насущные вопросы. За те финансы, на которые покупают билеты для поездок туда, можно было здесь провести акции по популяризации языка, и не трафаретом, в стиле 70-х годов, писать на стенах домов, как, например, во Владикавказе было написано: «Если ты осетин, говори по-осетински», а выпустить брошюру с какими-то словами, фразеологическими оборотами и распространять среди населения, чтобы люди читали и знали. Нужно, чтобы язык привлекал. Его престиж немного поднялся, это стало как бы модно, но сейчас нужно работать над тем, чтобы он стал более привлекательным. Спрашиваю очередного тележурналиста: «Почему ты не делаешь свою передачу на осетинском языке? Ты же делаешь программу для нашей публики, а не для внешнего телеканала, и ты не говоришь о ядерной физике или сложных экономических проблемах. Ты говоришь о Южной Осетии, о народе». Он говорит: «Ну, знаешь, они неправильно, с ошибками...» Да пусть с ошибками! Надо убрать это стеснение, что ты говоришь с ошибками, и потому ты не говоришь вообще. Это тоже в нас заложено.

Катерина Прокофьева: Алан, а если сравнить, допустим, с абхазским?

Алан Парастаев: Там у них, конечно, хуже ситуация, но и язык-то очень сложный. Опять-таки престиж языка у них очень высок, они там пытаются говорить по-абхазски. Они понимают, что ситуация плохая и создают какие-то программы. Там язык опустился почти до точки невозврата...

Катерина Прокофьева: В Грузии для желающих изучать осетинский язык вообще нет стандартов его изучения. Стандарты абхазского есть, а учителя, которые преподают осетинский в Грузии, делают это только по советским учебникам.

Алан Парастаев: Да, были попытки, когда было временное перемирие – в конце 90-х, в 2000-х годах, делать какие-то совместные акции. К сожалению, тогда не было финансов, а международные фонды и организации не особо поддерживали это. В грузинском языке до сих пор нет этимологического словаря, потому что у них огромное количество слов, заимствованных из разных языков, но заимствованных в далеком прошлом, еще как бы на этапе становления грузинской нации. У нас язык имеет иранские корни и, в принципе, самодостаточен. Из старых слов очень мало заимствовано. Тюркизмов и арабизмов у нас крайне мало.

Катерина Прокофьева

Источник:
752
Комментарии
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Введите код
Защита от спама
Загрузка...